а мы останемся тут, взаперти. Ты не хочешь учиться. Тебя вообще ничего не интересует.
Неправда. Разговаривать с ним в темноте или, если мы оба молчали, слушать, как с карниза падают капли после вечерней грозы: вот что меня интересовало, и это было лучше всего, что случалось со мной до сих пор. Но почему ему этого было мало?
– Как ты думаешь, на какие деньги они оплачивают частные уроки для Николы? – не унимался он.
– Не знаю. На зарплату Флорианы?
Что-то стукнуло меня по лицу: это был скомканный носок. Я бросил его обратно, но промахнулся.
– А на какие деньги они купили компьютер, дурак ты несчастный?
– Тоже на зарплату Флорианы?
– Вспомни: Чезаре получает деньги за то, что держит нас у себя.
Мне не хотелось, чтобы Берн говорил об этом. «Компенсация расходов» – так это называлось в официальных документах. «Компенсация» – я чувствовал, что это слово написано на мне, точно на этикетке, прицепленной к товару.
– Ну и что?
– А то, что моя мама, как ты понимаешь, тоже посылает ему деньги. При том что все мы тут братья. Посылает каждый месяц. А он тратит их как хочет.
Я увидел, как его тень села на кровати.
– С завтрашнего дня начинаем забастовку, – заявил он.
– В смысле?
– Помнишь книгу про барона, который забрался на дерево?
– Хочешь, чтобы мы жили на оливах? Это и есть твой план? Ты меня извини, но они слишком низкие и растут слишком далеко друг от друга. И Чезаре легко сгонит нас палкой.
И все же я сделал бы это, если бы он меня попросил, ради него я согласился бы просидеть на дереве всю жизнь. У меня было столько непроизнесенных, непроизносимых фраз, которые так и застряли в горле.
– Нет, на деревья мы не полезем, – сказал Берн, – мы ляжем на землю.
Когда Берн глубоко задумывался, он поднимал локоть на девяносто градусов и поглаживал себе ключицы.
– Барон будет для нас примером, но мы все сделаем на земле. С завтрашнего дня – никаких уроков. Никаких молитв. И никакой работы.
Я отвернулся лицом к стене. Однажды, несколько лет назад, мы ночевали в домике на дереве, якобы для того, чтобы поглядеть на падающие звезды. К утру воздух стал холодным и влажным, мы прижались друг к другу, чтобы согреться, но это не помогло. Босые и дрожащие от холода, мы побежали в дом, по дороге я наступил большим пальцем на слизняка. Потом Чезаре принес нам по чашке горячего травяного отвара. Он был добр ко мне, добрее, чем к кому-либо другому. Он не заслужил от меня неповиновения.
– Ну, так как? Согласен? – спросил Берн.
– Забастовка, – тихо произнес я, вслушиваясь в это странное слово. – Я не против.
Утром мы собрались под лиственницей для восхвалений. Из ежедневных молитв я любил их больше всего. Только по утрам Чезаре позволял нам надевать туники, в которых несколько лет назад мы приняли крещение. Он говорил, что при пробуждении мы чище.
Он прочел мало понятный отрывок из Книги Иезекииля, который я слушал урывками. Все позади, повторял я себе, сон очистил сердце Берна.
Чезаре попросил его найти в Евангелии от Матфея главу, где упоминается Гефсиманский сад. Флориана передала Берну Библию, он ее открыл. Находить в Библии нужные строки он умел лучше всех нас, а в последнее время даже лучше самого Чезаре. Берн положил раскрытую книгу перед собой, сделал вдох, чтобы начать чтение, но не издал ни единого звука.
– Смелее, – подбодрил его Чезаре.
Берн быстро взглянул на небо, потом снова на книгу. И закрыл ее.
– Я не буду читать, – сказал он.
– Не будешь? Но почему?
Щеки у него залились краской. Я надеялся, что он не вылезет с разговором о компьютере в такой неподходящий момент, это сделало бы его смешным даже в моих глазах. Но Чезаре и так догадался, в чем дело. Он забрал Библию у Берна и передал мне.
– Томмазо, будь добр, почитай нам сегодня.
Со всех сторон нас обступали оливы. Если исключить дом и столбы с электропроводами, здесь были только мы и поля вокруг. Мы могли бы быть учениками, собравшимися в Гефсимании. Но если так, подумал я, среди нас должен быть свой Иисус, и должен быть свой Иуда.
– От Луки? – спросил я, медленно переворачивая страницы.
– Я сказал «от Матфея», – поправил Чезаре. – Двадцать шесть, тридцать шесть.
Я нашел это место. Берн ждал от меня доказательства верности. Однако если бы он не получил его, все равно бы меня простил. Раньше или позже он должен был смягчиться.
Но он выкрикнул:
– Не читай!
В его голосе слышался не наглый вызов, а отчаянная мольба.
– Томмазо, мы тебя слушаем, – настаивал Чезаре.
– «Потом приходит с ними Иисус на место, называемое Гефсимания…»
– Не читай, Томми, – произнес Берн, но уже тише. Он знал, что держит меня в кулаке.
Я отложил книгу. Чезаре спокойным движением взял ее и передал Николе. Тот начал читать, все время запинаясь, останавливаясь посреди фразы. Не успел он дочитать отрывок до конца, как Берн вскочил на ноги. Заведя руки за спину, он схватился за тунику, дернул ее кверху и сорвал с себя через голову. Потом бросил на землю, словно какую-нибудь рвань. Он часто дышал, плечи у него дергались. Бедный Берн! Он остался в одном белье перед лицом природы, такой беззащитный, такой рассерженный.
Все присутствующие обменялись выразительными взглядами, но не сказали ни слова.
«Теперь твоя очередь, ты обещал», – таков был безмолвный приказ, полученный мной от Берна.
«Останови их!» – не разжимая рта, попросила Чезаре Флориана.
«Что происходит?» – недоуменно спросил у Флорианы Никола.
«Не вздумай делать, как он, вспомни: меня с тобой не связывает ничего из того, что связывает меня с ним», – этот сигнал послал мне Чезаре.
«Пускай дойдут туда, куда собирались дойти» – это было послание Чезаре Флориане.
От меня – Берну: «Это уже слишком!»
Ответ: «Сделай это! Сейчас же!»
Но никто не издал ни звука, кроме лиственницы, шелестевшей под ветром. Я наклонился, чтобы стащить с себя тунику, но не сумел сделать это так же ловко, как Берн. А Чезаре отвел от нас взгляд. Прикрыв глаза, он запел: «Аллилуйя». На второй строфе Никола и Флориана запели вместе с ним, тоже с полузакрытыми глазами, словно отказываясь видеть нас такими – голыми и непокорными. Берн разорвал круг, который мы образовали под лиственницей, и зашагал к дому. Я пошел следом, подгоняемый пением Николы и его родителей, в котором мне слышался упрек. На полпути я обернулся и посмотрел на них, сидевших под деревом. Так я простоял несколько секунд, разрываясь между ними
